У этого произведения ещё нету оценок :(
Бабка Волкулаки - Глава 7
Покась по лесу торохтели, волки все вместе впёрто рядом бегли, а в чисто поле выкатилися, хорониться неде им стало. Прибрали урожай, сжали хлеба, стерня одна колкая, куды оком не кинь. Кое де скирды у нерадивых хозяев мокнут под проливными дождями. Кудлай та Игрун у кромки лесу то и замерли, как вкопанныя залягли. Топчутся на месте, нервничают, ан на открыту местность не идуть - сторонятся. Не привыкшие ещё. А волчицы те матерыя - суки в село давно хожие, поля не бояться, рядом как ни чё им и не сталося бегуть се, да бегуть на перегонки с лошаком, воздух носопырками втягують, чивой то чуят, иногда к повозке жмутся, иногда в стерню залягают. А на лугах трава скошена на сено, а де нетронута то пожовкла и полегла. Небо серым-серо. Моросит. Ветер гулят свободно. Куды ни глянь - раздолье, глазу не за чё и зацепиться. Не то, что в лесе то. Деревья стеной и от ветру и от дождя схоронят, и от любопытного взору уберегут. Ульяна та Ефросинья сурьёзныя, наполоханыя. Принишкли, оглядаются. Непривычно то в чистом поле. Голо. Они вродя как две рыбицы, на берег выкинутыя, им ба назад в омут то, и схорониться в темно место. Ан нет. Нужда выгнала. Вылезли то на свет Божий из лесу, да незнамо пошто едуть. Кожна свою думку думает, остерегается случая какого. Мало ить, чиво приключиться то могёт в чужой стороне. Лукерье енто крещение и даром не нать. Их весь род не крещён то - незачем. Полу-звери они - свои законы, свои понятия. Ан хто яво знат то, може и пройдёт ота болезня ихняя, коли всё по людски то изделать - похрестивши дитё. Архиповы то - не оборачиваются детки на зверьё... Да и внук больно хотел окрестить Фросю. Надоть уважить желание упокоённого. Поди хужее не станет, чем есть то. Бабка закрыла глаза, вспоминая былое. Дочка понесла Фролку от деревенского паренька пастушка, необыкновенно игравшего на свирели, срезанной им с плакучей ивы. Грал стервец - душу обрывал тому, кто яво слухал. Девки за им стаями кружили, патлы друг дружке рвали. Глаз не спускали с окаянного. Подушки слезма кожну ночь мочили. А ён стадо в поле выгонит, ляжет в стогу и ну соловьём заливаться собой любоваться. И полюбила лесна красавица того пастушка белокурого. Схоронится в кустах у кромки лесу и глядит в поле затуманенным взором, де он стадо пасёт да свирелью душу в полон завликат, дурманит. Волков от яво стада отгонять стала, живность оберегает, как свою то, стадо до кучи сгонят, что ба не заблукало какое телятко. Ночами обернётся волчицею да к селу жмётся на луну от тоски воя. Однажды не стерпела таки, вышла с лесной схованки. Коровы почуяв зверинай ейный дух - шуганулися вроссыпную, собака огромный на её кинулся. Волчица - она ить в кровушке то сидит, а сердце то девичье, влюбчивое, глупое, не осторожное. Он то как глянул на её и обомлел. «Кто ты дева красная? Чиих будешь то, красота неписаная?» - А она молчит, в глаза собакою глядит, губы влажные, грудь вздымается, вся желанная да доступная. Там в скирдах то и полюбилися. Кожный день в поле бегала к любимому, тропинку протоптала то. Лукерья журила, предупреждала, - не связываться с людями то, беды не оберешьси. Ан хто слухал бы? Забрюхатила таки. Он ей «Давай касатушка оженимси. Я сватов зашлю. Куды, говори Калинушка?» -А она в слезы. Как сказать то, что не в хате, не в срубе живёт а в землянке вырытой, шкурами услатой. Что посёлок их не в поле чистом а в глуши непролазной в топях да болотах, и волками охраняемый. Что она не така, как он то по природе своей, и не в её власти усмирить звериную натурую свою. И что люди её на вилы подымуть, коль чё заподозрют. Не смогла сказать, что да как. Всё отнекивалася да откладывала разговор на апосля. А тута и осень поспела, дожди дороги перекрыли. Тама и зима не за горами. Замели метели, нанесло сугробы. Фролку Калина родила на крещение, Лукерья и прийняла его на руки то свои. А дочка очуняла, да оборотяся на волчицу то и кинулася в деревню, поглядеться с любимым. А тама свадьба как раз яво происходила. Родня женила парня на хуторской Любаве. Калина глякнула в окошко то, и замерла под тыном то в горе горьком, - душа колыхнулася, взвыла дико от боли сердечной, на всё село взвыла, а пёс волкодавина хозяйский и учуял горемычную. Не вернулася боле дочка в логово к дитяти токма рождённой. Сожгли людишки ведьмачку, словленую собакою. У его на глазах то и жгли а ён смолчал, не вступилси. Полуживую из зубов кобеля изьяли, наизмывалися над нелюдью. Вилами тело белое покололи, волосы чёрныя, шелковистыя рвали, собаками травили. Слова не проронила, как допытывалися откеля она чиих будит то. Токма завыла дико кады костёр жаркий охватил её полумьем, - вспыхнула как свечка. Налетели волки серыя, да запоздало то подоспели. Тело погорелое уволокли в леса. Мать оплакала, да схоронила дочку замордованную, а той и пятнадцати не было. А внука Фролку растила любячи, как свово сынка. Вот теря правнучка в радость ей. Не оборвалася их нить родовая. Вот Ульяна, невестка ейная, перва девка, что в лесе с волкулаками живёт и не противится. Её бабку почитаить и любит. Може не так то всё и плохо? Жизня - она на смерти построена. Их род весь насильно вымирает ан всё не кончается. Видать, кому то оно и нужно поди. Прислухалася, Архип с Улей своё гутарят:«Деда, а нестрашно то серед людей жить? Собаки, поди, чуют, ан полна луна тревожит? Ты как?» - Интересуется осторожно Уля. «Ан чиво его страшиться то, дочка? Чиму быть, - того не обминуть. Двум смертям не бывать, а одной знамо не миновать.» - Забалагурил дед прибаутками. «Мы ж лесныя да живучия, нас природа матушка охороняет, разным хитрощам обучает. Травка - она всё могёт, и исцелить и одурманить и нюх отшибить. Вона сестра моя ведунья знатная, всё знает! Нутром беду чует. Заговоры заговаривает, исцеляет тело и душу, сама всё докумекивает, чего ей бабця Охримиха не передала, и откеля - не знамо, чутьё в ей особое. Лес, аль чиво выше, передало ей таку науку то, во благо страждущему зелья особыя варить. Сердце ейное огромное. Када я Марфутку то полюбил, свет не мил стал, дубрава тесна, та дом родимай капканом холодным. Она тады в поле пшеницу жала. Эх глянул на её, и пропал. Така она любовь, - жестокая штука то. Нет мне жисти без девицы - бела лебедя.. Хочу подойти, - собаки лютуют, живность шорхается, коты и те шипят. Лёжма лежал, от еды отказывался, выл волком в человечьем обличьи как зверюка ранитая. Лукерья принесла зелье сваренное, да настоенное - запах дурманящий, аж морду воротит, дых забивает. «На братка, на ся полей, натрися, полынь трава да очумел-корень. Они нюх кому угодно отворотят. Сильнай да резкай запах то. Спробуй ка, могёт и подсобит то от собак да живности.» Я натёрси ентим смрадом, кожу пропитал, рубаху надел белу да портки льняныя, и вышел в поле с косою, вродя как сено то косить в наймы. Она приметила и полюбилися мы шибко. Сказал им, шо сирота я с городу - на заработки пришёл, голодно мол тама. А в деревни лишние руки в радость то. Помогал им всё лето, косили, копали, прибирали. Осенью убравши урожай, отец и сказал «Работящий ты да непьющий, засылай сватов то, отдам дочку в жены.» - Договорилси я со стариками сватами мудрыми, умаслил их шкурами зверинными абы всё по людски сотворить. Засватали невестушку мою долгожданну, и оженилися мы вскорости. А я охотником заядлым да удачливым выставился. В лес убегал при луне хорониться да травки отшибай-нос взять натираться то.. А как завсегда, с добычею богатою возвращалси то с лесу, зауважали меня сродники да односельцы. Кому шкурку на ворот, чи шубку справить - ко мне бегуть. Заказывають, чиво кому потребно то. А я справно то исполнял, и тем людям угождал.. За долги годы то, дух травы въелси в кожу мою накрепко, и собаки попривыкли, людишек прикормил трофеями то. Почитай, пол веку прижился в деревни. Пятёх деток сотворил. Онуков с десяток, своим помогаю в лесе, и они меня помнят - родня ить, не жалею ни о чём. Есть то что есть. Жить можно ежили с умом да осторожно. «Скажи ка деда, откеля то волкулаки породилися? Аль они завсегда то были -искони?» - Любопытствует невестка . Прислухается Лукерья к старой байке брата. Передают её из уст в уста, бабки — онукам, деды - детям, много то годов. Кады оно случилося, никто и не знат, и как енто окончится - никто не ведает. Перемешалося всё со временем. Позабылося, поднапуталося. Кто есть кто, трудно угодать то теря. Волкулаки, волки, полукровки, оборотни. Одна пошесть. Луна созрела и глаза кровью наливаются и ломит кость, и меняется суть и порождается зверь. И проливается кровь. Пролитая кровь несёт проклятие. А проклятие убивает за грехи сотворённыя кожную тварь буть то зверь али человек. Всё по кругу. Нету просвету и выходу. Архип покряхтел маленько, думу думаючи, вспоминаючи древнее, давно слыханное, да почал байку: «В одной мудрёной старинной книге, писано было так: «Сотворены в миру животныя и людишки Хозяином небесным. Но по отдельности кожна тварь по роду и виду. И даны им зуказы житейския, нарушая кои смерти они повинны. А человеки они особенныя были! И берегти чистоту роду свово им наказано было строго настрого, ибо они несли в себе семя самого Хозяина. И заповедано им ни в коем разе не смешиваться ни семенем ни кровушкою ни с кем, токмо человек с человеком. Не совокупляться значится со зверями земными и другими тварями какими. Грех большой в том, и напасть страшная случиться коли ослухаются повеление великое. Оно то во всей живности есть кровя. А в крови обитает душа той живности. Потому то, кто пьёт чию кровь — тот жрёт душу живую и согрешает тем, супротив жизни и заповету Хозяйского. И посему проклят будит до скончания веку, и изгнанником пойдёт серед народу свово православного. А проклятие - то великая штука, дочка. Хто под его попал, почитай пропал. А коли есть запрет, то есть и тот, кто восстанет супротив него, противоставит закону свои желания, выпиная своё величие. Черныя колдуны породилися от ночи непроглядной, от тени смертной. Когда Хозяин спал, устав творить. Заполонили они всю тёмную часть земную -ночь, всё покрывающую собою. Колдовскими чарами завладели даром великим, - повелевать народом одурманенным. Порешили заставить люд порушить заповеты, им даденыя да увесть мир на тёмну сторону - в свою власть и волю. Изначально колдуны хоронилися в лесах, подале от людских глаз и свету. Боялися. Выходили ночами тёмнымя творить зло. Варили зелья дурманныя, наводили порчи лютыя. Нечисть всяку плодили, пакости творили, люд изводили. Оборотятся кошкой чёрною, и в хлев коням гривы путать, коровам молоко отшибать, ягнят резать та детей воровать для жертвы свому хозяину тьмы. Волков они больно полюбили за их лють та силу, за ноги сильныя да клыки острыя. Приманили зельем та усмирили. Зверь зверя не забидит поди. Лес - большая хата, был бы хозяин а пёс найдётся. Волки то, попервах оборонялися, жрали гостей непрошеных. Да быстро учуяли в их силу не человечию, лютую, звериную. Колдуны тоже мошью своею возростали. Над волками власть поимели. Встретит колдун волка на тропе, ухмыльнётся, да глянет в глаза яму, - а тот морду своротит, хвост меж лап прижмёт и на брюхо то и валится в страхе неизведаном. Вскорости они помеж людишек дворовыми бегали, дичь таскали, да с рук ели. А тама чорны маги стали и сами оборачиваться в самих волков то. Бежить по полю, вродя волк, а в ём натура то человечья, ненавистная, хитрая, меры незнающая. Оборотень то, не по инстинкту идёт, а по розуму лютому, яму не еды надо ть яму крови поболе, да души загубить невинныя. Страху на округу нагнать, да зла наворотить немеряно. Ан грех один не ходит. Ведьмак, али ведьмачка - живыя то людишки, им срам неведом, им пары нужны, да игрища любовныя. И стали они спариваться с волками. Оборотятся - хто кобелём, а хто сучкой и вповалку на лужайке под луною и скоромятся... И стали рождаться детки у их не обычныя - не люди, ни звери, а полукровки. Ежели ведьмаки оборачивалися в волков, то в любую ночь и шли на охоту по кровушку людску, по своей воле. То енти-полукровки хворали на лунну болезнь. И зверели уже не по своей воле, а кады луна становилася полной - на всё небо. Вот тады то они не облодали более собою и своими желаниями и насильно оборотяся в зверя пожирали всё живое. Несчастныя они мучилися от своей двойственности и нежелания убивать. Хотели возвернуться назад к людям, что ба обресть себя и покой. Да доселе то не произошло. Давно то было. Многия полукровки научилися колдовством оборачиваться в волка, по свому на то желанию. Давно перевелися древния колдуны и колдуньи, растворившись в волках, и передав свои чары и знания по роду Волкулачьему. Всё смешалося, девка! Хто чистай, хто полукровка, хто винный, хто не винный, а шана то одна - вилы да костёр. Проклятия одним словом. Дед умолк, смахнув слезу. А Ульяна задумалася, ан подиж ты беда кака, вона как оно быват то, правда у кожного своя. Она баба а дочка ейная полукровка, семя волкулакина. А она её всё одно любит и хочет спасти ейну душу и тело. И вот они хотят её беде помочь, от чистого сердца - свово звериного. А ейный то род человеков то, нешто праведней ентих? Поди разбирися тута - хто человек, а хто зверь на самом то деле. Ульяна поёжилася и прикрыла дочку овчинным полушубком. Та спала не ведая мук тяжких мыслей о своей особливости, кою не избирала она по доброй волюшке, а получила в наследство от любящей её, больше своей жизни, необычной родни Волкулаков. Людей — зверей, несущих на себе проклятие рода за нарушение Заповету Великого - одурманенных чёрною силою злобы поднебесной.
Комментарии: